К утру он придумал выход.

   На следующий день вместо университета он пришел в кафе в центре города прямо к открытию.

   Спиртное продавали только с одиннадцати, но он на глазах у растерявшихся официанток достал чекушку, прихваченную из дома, и выплеснул ее содержимое в стакан.

   — Молодой человек, у нас так пить нельзя, — официантки подошли к нему вдвоем.

— А как можно? — закричал он, выпучив глаза.

   — Никак нельзя, — сказала более пожилая с явным латышским акцентом.

   — Молчать! Латышское отродье! Русскому человеку погулять не дают! — выкрикнул он и опрокинул столик.

   Все это было проделано так естественно, что официантки немедленно бросились звонить в милицию. Он же, единственный посетитель в пустом зале, сидел на стуле, а рядом в луже валялись осколки вазочки и лохмотья цветов. Окинув мутным взором помещение, мгновенно захмелевший натощак Юра монотонно, перевирая мелодию, затянул:

Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой! С фашистской силой темною, С латышскою ордой!

Работницы кафе испуганно смотрели на него из-за угла.

   Только «ярость благородная» начала «вскипать, как волна», — появилась милиция.

   Его привезли в отделение, но он и там продолжал кричать:

   — Русского забираете! Да я сейчас позвоню дежурному, с вас погоны полетят! Я же их человек, я из органов, понятно?!

   — Такой молодой и такой шумный, — говорил спокойный милиционер-латыш, запирая за ним решетку. — У нас здесь всякие бывают, и из органов тоже бывают, потом проспятся, просят прощения. Нам что, их свои не прощают.

* * *

   Его исключали из комсомола и из университета с грохотом.

   Долго обсуждали его аморальное поведение на комитете, причем сначала среди других обвинений мелькнула было фраза «оскорбление органов безопасности», но потом она как бы всеми забылась.