И время от времени, задрав голову к небу, неистово крестился. Бабка Марфунька каталась на земле и, рвя на себе волосы, надрывно кричала. Григорий Оглоблин, уткнувшись лицом в широкие ладони, беззвучно плакал, его плечи ходили ходуном, а ноги мелко- мелко дрожали. Федор вначале было подумал, что пропала внучка Марфуньки Катя, так как у той не было иных родственников, но подойдя ближе он отчётливо услышал имена Павла и Авдотьи, без конца повторяемые стоящими в круг людьми.

— Значит, пропали дети Григория, а бабка Марфунька причитает для порядка, — заключил Федор, отгоняя кружившего вокруг головы овода. — Когда же это всё кончится?

Он посмотрел в безоблачное небо, тяжело вздохнул и, подойдя к Григорию, положил тому на плечо руку. Григорий вздрогнул, но не обернулся, а Федор в миг покрылся испариной от исходящего от того горя. Толпа всё шумела, когда из- за дальнего кургана выскочила несущаяся на полном скаку лошадь, тащившая за собой гружёную зерном повозку. Размахивая кнутом, за вожжами сидел пятнадцатилетний сын Петра Колесникова Фролка. Изодранная рубаха развевалась на ветру подобно полковому знамени на царском смотре; босые ноги, свешенные вниз, чертили по высокой траве; а сам Фролка, взлетая высоко вверх на кочках, смотрел вперёд вытаращенными от страха и удивления глазами. Свернув к столпившимся на краю луга людям, он резко осадил коня и, спотыкаясь, бросился бежать к застывшим в ожидании односельчанам.

— Мельник пропал, мельник! — только и сумел выдавить он.

Тишина, стоявшая в тот момент над лугом, показалась Федору могильной. Именно так, по его мнению, тихо должно быть в тёмной и сырой могиле. Почему- то никто из стоявших не осмелился спросить Фролку, с чего он взял, что мельник пропал. Может быть потому, что никто не сомневался, что это произошло на самом деле.